15. А + Б

А и Б

В день полета Первого космонавта мира – Юрия Гагарина наш корреспондент брал интервью на улицах Парижа. Остановил прохожего – молодого мужчину и спросил:
- А вы хотели бы полететь в Космос?
- До сегодняшнего дня да, а теперь уже нет…
-А почему?
- Вы знаете, кто первым перелетел через Ламанш? – спросил в свою очередь парижанин.
Конечно, - ответил репортер, - : Луи  Блерио!
– А кто вторым? – этого репортер не знал, да и, пожалуй, никто не сможет сказать…

Этот эпизод вспомнился мне, когда я читал книгу господина Б.Носика «Анна и Амадео» с подзаголовком «История тайной любви Ахматовой и Модильяни, или Рисунок в интерьере». Там он, как бы вскользь, говорит о «генуэзской славистке», открывая ее имя в сноске мелким шрифтом – А.Докукина-Бобель, «которая одной из первых опознала А.Ахматову на рисунках («ню») из коллекции д-ра П.Александра, выставленных в Венеции в 1993 году, и даже сообщила об этом в парижской газете «Русская мысль» за 20.Х.93 (понятно, что подобное открытие можно было сделать и раньше, открыв наугад альбом рисунков Модильяни)… Так или иначе, открытие генуэзской славистки может оказаться полезным для искусствоведов, которым так трудно бывает атрибутировать работы Модильяни».

Сказано хлёстко, как и почти всё в этой книге… С таким же успехом можно сказать, что Луи Блерио одним из первых перелетел через Ламанш, Юрий Гагарин одним из первых полетел в Космос, а Нейл Армстронг одним из первых ступил на поверхность Луны

Первооткрыватель есть первооткрыватель, тем более что мы не знаем, кто вторым опознал Ахматову. И если это открытие можно было запросто сделать раньше, то почему никто его не сделал?! Оставим в стороне и домыслы об отношениях поэтессы и художника, похожие на подглядывание в замочную скважину, которой, кстати, автор и не располагал. А интимные отношения великих людей, между прочим, никого не касаются, и лезут в них только весьма беспардонные субъекты…

Мне было очень приятно узнать, что открытие это сделала именно Августа Докукина-Бобель, я даже возгордился, что у меня такая замечательная знакомая, точнее сказать, дважды знакомая…

А дело было так – в 1991 году на Булгаковских чтениях в Киеве после моего доклада ко мне подошла очень милая женщина, сказала, что доклад ей понравился и в честь этого события подарила мне желтый маркер, извинившись, что у нее ничего другого с собою нет.  Ее лицо мне показалось очень знакомым, и я начал расспрашивать – где бы мы могли видеться, назвал несколько различных городов, но все они не подходили.

Может быть в Генуе? – спросила она, -  я оттуда приехала…

Но в Генуе я отродясь не бывал, как в ту пору вообще не бывал в Италии…

-  А  родом я из Москвы, - продолжала она,- и закончила филфак МГУ, но это было давно…

Вот тут то и выяснилось, откуда мне ее лицо знакомо – мы же с ней  учились там одновременно, поступив в 1954 году, хотя первоначально оба хотели на журналистику, и даже побывали там в день «открытых дверей», то есть одномоментно. Но ей на журналистику не рекомендовали по здоровью, а меня отговорили мои коллеги по журналу «Огонек», где я работал в ту пору фотолаборантом, и какие коллеги! Одним из них был замечательный редактор Яков Моисеевич Гик, а другим - Савва Тимофеевич Морозов – внук того самого…  Вот и оказались мы на филфаке, а теперь,  через три десятка лет, встретились – и именно в день столетнего юбилея  Михаила Афанасьевича Булгакова… Словом, однокурсники!

А два года спустя после нашей киевской встречи узнаю, что ею  сделано это замечательное  открытие!..

О том, как это произошло, она и рассказала в парижской газете:

«Слабая надежда отыскать что-нибудь из этих работ Модильяни возникала при предположении, что рисунков на самом деле было сделано больше, что художник не все подарил своей русской модели, и что до сих пор неопознанная Ахматова хранится в чьем-нибудь частном собрании.

Фото Лидии Гинзбург

(Подаренные ей рисунки погибли в Царском селе – сохранился один, остальные пятнадцать были раскурены революционными солдатами.  Тот, который уцелел, всегда был с Анной Ахматовой – помещенный в рамку он висел на стене в ее комнате – его можно видеть на этом снимке.)

Когда в сентябре этого года в Палаццо Грасси впервые была выставлена коллекция рисунков Модильяни, собранная в 1907-1914 годы его другом и меценатом, парижским дерматологом Полем Александром, я поехала в Венецию, надеясь найти что-нибудь ахматовское в рабочих альбомах художника. Почти 80 лет огромный материал (430 рисунков, эскизов, кроки), целая творческая лаборато­рия, ревниво охранялась от посторонних глаз и только сейчас, сыну врача, Ноэлю, удалось подготовить эту выставку. То, что я там нашла, превзошло все мои ожидания. В великолепии Дворца Грасси я сразу увидела Анну Ахматову, никем еще не узнанную: ни устрои­телями выставки, ни критиками, ни посетителями. "Его не интересо­вало сходство. Его занимала поза", - говорила Ахматова Лидии Чуковской о рисунках Модильяни. На выставке девять рисунков… без сомнения, изобра­жают Анну Ахматову. Часть из них можно назвать портретными рисунками, так как художник сохраняет сходство с оригиналом. Дру­гие более стилизованы, но тематически они тоже относятся к ахматовской теме. Позы, действительно, разнообразны: она и сидит, и стоит, и лежит, даже висит на трапеции; как часто в старости она вспоминала феноменальную гибкость своего тела. Например, мы знаем из воспоминаний о ней, что она "легко закладывала ногу за шею".

На выставке есть маленький набросок…, изображающий тоненькую "не то балерину, не то акробатку с левой ногой у головы", - так написано в каталоге. Очень вероятно, что это тоже Ахматова… Она рассказывала Лидии Чуковской:
"Я могла, изогнувшись, коснуться затылком пола. Могла лечь на жи­вот и прислонить голову к ногам, безо всякой тренировки мне давались такие вещи, которые обычно достигаются только упорной, ежедневной трениров­кой. Циркачи говорили, что если бы я с детства пошла учиться в цирк ~ у меня было бы мировое имя"…

Пройдет еще два года, и будет обнаружен – опознан – еще один итальянским искусствоведом Алессандро Де Стефани,  но она, в отличие от Носика, не будет иронизировать над этим, а с восторгом сообщит о новом открытии в той же газете «Русская мысль»:  «Анна Ахматова «обнаружена» еще на одном рисунке Модильяни…
появился рисунок, изображающий сидящую женскую фигуру с огромным «египетским» котом у ног… Сопоставив рисунок «Обнаженная с котом» и найденные в Венеции рисунки, зображениям Анны Ахматовой, которые являются как бы вариантами одного и того же сюжета (за что и получили конфиденциальное название «триптих»). Но в Палаццо Грасси в Венеции отсутствовал «кот». Благодаря вниманию итальянского ученого теперь мы знаем, что такой рисунок существует. Открыто еще одно изображение Анны Ахматовой….».

Так как Августа Докукина преподает в Генуэзском университете русскую литературу, то диапазон ее интересов одной Ахматовой, разумеется, не ограничивается,  и на Булгаковские чтения она приезжала с очень интересными докладами о творчестве этого писателя.

Впрочем, имена Анны Ахматовой и Михаила Булгакова переплетены в истории русской литературы весьма основательно. Познакомились они еще в 1926 году, в Ленинграде на большом литературном вечере.

Вот афиша большого литературно-художественного вечера в Большом зале филармонии в Ленинграде 10 мая 1926 г. Имена выступающих даны в алфавитном порядке: Ахматова, Булгаков, Замятин, Зощенко… только к Булгакову добавлено «прибывший из Москвы» и «автор сборника «Дьяволиада» и романа «Белая Гвардия» (видимо, он еще был не так известен, как другие).

Многие их дальнейшие встречи  зафиксированы только с 1933 года – когда Елена Сергеевна Булгакова начала вести свой, ставший впоследствии    знаменитым, Дневник. Обратимся к ее записям.

Дневник Елены Булгаковой

33 г.

10 окт. Вечером у нас: Ахматова… Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала…

34 г.

1 июня. Была у нас Ахматова. Приехала хлопотать за Осипа Мандельштама – он в ссылке.

35 г.

7 апреля. Обедала у нас Ахматова, приехала хлопотать за какую-то высланную из Ленинграда знакомую.

13 апр. М.А. днем  ходил к Ахматовой, которая остановилась у Мандельштамов.

30 окт. Приехала Ахматова. Ужасное лицо. У нее – в одну ночь – арестовали сына (Гумилева) и мужа – Н.Н.Пунина. Приехала подавать письмо Иос.Вис…. В явном расстройстве, бормочет что-то  про себя.

31 окт. Отвезли с Анной Андреевной и сдали письмо Сталину. Вечером она поехала к Пильняку.

4 нояб. Ахматова получила телеграмму  от Пунина и Гумилева – их освободили.

Комментарии:

… К 1 июня 34 г. -  Ахматова и Нина Ольшевская пошли собирать деньги на отъезд Мандельштамов в ссылку.  Из Ахматовского дневника: «Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки».

К 30 окт. 35 г. Запись 31 окт. В 1 редакции: «Анна Андреевна переписала от руки письмо И.В.С….»  Это по совету Булгакова, что, видимо, и сработало…

40 г. запись Е.С.: « … Анна Ахматова. Прочитала то, что написала для него.  Взяла фотографию. Сказала: Замятин умер  ровно за три года, 10 марта 1937 года».

Софья Пилявская в своей книге «По долгу памяти» вспоминает войну, эвакуацию, Ташкент:
«Как-то сидели мы с Люсей на кухне за инкрустированным столом и вспоминали прошедшее. Елена Сергеевна рассказала, как вскоре после смерти Михаила Афанасьевича поздно вечером пришла к ней Анна Андреевна и прочитала стихи, написанные на смерть Булгакова. Ахматова не разрешила их записать, а просила Люсю запомнить. Та, плача от волнения, никак не выучивала, а Анна Андреевна терпеливо повторяла строку за строкой, и Елена Сергеевна, наконец, запомнила. Теперь эти строки опубликованы: «Вот это я тебе взамен могильных роз…».

Михаил Булгаков. 1920-е

АННА АХМАТОВА. «ПАМЯТИ М.А.БУЛГАКОВА».

Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донёс
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и всё вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто поверить смел, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней погибших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всех потерявшей, всё забывшей, -
Придется поминать того, кто, полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь предсмертной боли.

1940. Фонтанный Дом.

Есть загадка, над которой бьются исследователи – все хотят понять, почему Ахматова в этом стихотворении, написанном в память о Булгакове, говорит: «…и гостью страшную ты сам к себе впустил и с ней наедине остался…»?

Скорее всего, дело тут в том, что Ахматовой был известен первый абзац последней главы «Мастера и Маргариты», где прямо сказано:  «Он отдается с легким сердцем в руки смерти…».

Если кто-то найдет другое – неоспоримое – объяснение – честь ему и слава…

В комментариях к этому стихотворению в двухтомнике А.Ахматовой читаем: «В авторизованном списке рукой Е.С.Булгаковой (собрание В.Я.Виленкина) в последней строке: смертельной боли».

Так вот откуда идет расхождение – Елена Булгакова учила на слух, и одно слово, столь близкое и по значению, и по звучанию, заменила другим.

Тремя годами позже Елена Булгакова и Анна Ахматова встретились в Ташкенте, в эвакуации. Они жили в одном доме, и когда Елена Сергеевна в 1943 году уехала в Москву, Анна Ахматова перешла жить в ее комнату и посвятила ей вот такое стихотворение:

Елена Сергеевна. Ташкент, 1943 г.

В этой горнице колдунья
До меня жила одна:
Тень ее еще видна
Накануне полнолунья,
Тень ее еще стоит
У высокого порога,
И уклончиво и строго
На меня она глядит.
Я сама не из таких,
Кто чужим подвластен чарам,
Я сама… Но, впрочем, даром
Тайн не выдаю своих.

1943.

И еще Ахматову и Булгакова  духовно роднила  любовь к Пушкину.

В широко известном и часто цитируемом письме своему другу и биографу Павлу Попову Булгаков писал (24 апреля 1932 г.): «С детства я терпеть не мог стихов (не о Пушкине говорю, Пушкин не стихи!)». Для него это были не стихи, а высокая поэзия. А под стихами он подразумевал те «взвейтесь, да развейтесь», на которые ссылается Иванушка в психушке, да и о собственных говорит: «Чудовищны!». Этой тогдашней официальной советской поэзии   посвящена сцена у памятника Пушкину. И не случайно именно у этого памятника!

Анна Ахматова посвятила творчеству Пушкина свои фундаментальные работы, среди которых и погружение в тайнопись отдельных глав  «Евгения Онегина».

Поэтому совершенно естественно звучат такие ее строки:

…И было сердцу ничего не надо,
Когда пила я этот  жгучий зной…
«Онегина» воздушная громада,
Как облако стояла надо мной.

И для Булгакова «Онегин» был такой же громадой, откуда он почерпнул свои знаменитые высказывания и образы. Читаем у Пушкина:

Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой…

Видим у Булгакова:

«ТАЙНОМУ ДРУГУ»

Дионисовы мастера. Алтарь Диониса. Сцена.
«Трагедия машет мантией мишурной»…
Сентябрь 1929.

И  в «Кабале святош» Мольер начинает свой спектакль словами: - « Муза, муза моя, о лукавая Талия!». Тот же  1929 год.

Эти же слова повторены им в посвящении Елене Сергеевне на титуле «Белой гвардии», изданной в Париже (1931 год).

Исследователи часто называют  «Мастера и Маргариту» закатным романом

Булгакова, основываясь на его словах из письма Елене Сергеевне в Лебедянь

(15.06.38):

«Эх, Кука, тебе издалека не видно, что с твоим мужем сделал после страшной

литературной жизни  последний закатный роман. Целую крепко! Твой М.».

А ведь это опять  «Онегин»:

В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.

Листаем томик Пушкина и на память приходит «Мастер и Маргарита».

"МАЛЬЧИКУ"
(ИЗ КАТУЛЛА)
Minister vetuli, puer1.
Пьяной горечью Фалерна
Чашу мне наполни, мальчик!
Так Постумия велела,
Председательница оргий.

Старого фалернского, мальчик (лат.).— Первая строка стихотво­рения Катулла, перевод которого и представляет данное стихотворение».

Далее:

Царь увидел пред собою
Столик с шахматной доскою.
Вот на шахматную доску
Рать солдатиков из воску
Он расставил в стройный ряд.
Грозно куколки сидят,
Подбоченясь на лошадках,
В коленкоровых перчатках,
В оперенных шишачках,
С палашами на плечах.
Тут лохань перед собою
Приказал налить водою;
Плавать он пустил по ней
Тьму прекрасных кораблей,
Барок, каторог и шлюпок
Из ореховых скорлупок…

Так это же шахматы Воланда!

А всё стихотворение «Гусар» («Скребницей чистил он коня…») прямо-таки полет Маргариты!

В стихотворении «ТВОЙ И МОЙ» мы находим почти точное имя его героини:
Бог весть, за что философы, пииты
На твой и мой давным-давно сердиты.
Не спорю я с ученой их толпой,
Но и бранить причины не имею
То, что дарит мне радость и покой,
Что, ежели б ты не была моею?
Что, ежели б я не был, Ниса, твой?

Ниса – Низа, это как с другими героями - не Кайафа, а Каифа, не Иисус, а Иешуа, не Иуда Искариот, а Иуда из Кириафа…

И всё это на протяжении каких-то двух-трех десятков страниц…

Ничего удивительного во всем этом нет – из озарений пушкинского гения произросли  многие замечательные произведения - «Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя, «Герой нашего времени» Лермонтова (Онегин – Печорин),  большие писатели всегда пользуются  культурным наследием предшествующих времен. Ахматова, рассматривая «темные места» в «Евгении Онегине», показывает, как творчество Пушкина вбирает в себя поэтическое богатство мастеров былых времен - от Байрона до Овидия…

Когда-то, лет двадцать назад, один рецензент, разбирая мой сатирический роман, поставил мне в вину то, что надо мной нависает тень Булгакова. Как это он еще не заметил, что эпиграф (из Антисфена Афинского – 4 век д.н.э.) предрекал гибель нашей империи, каковая и произошла десять лет спустя… Движимый любопытством - в чем же заключается это нависание, я вплотную     занялся творчеством Михаила Булгакова. И занятие это целиком меня поглотило – оторваться от Булгакова я уже был не в силах. И обнаружил, что и над самим Булгаковым нависают тени - Пушкина, Достоевского, Гоголя, Гёте, Гофмана, да и всей предшествующей литературы.  Такой вот исторический феномен. Результатом моих исследований стало и вот это эссе – одно из двух десятков других. А также книга (электронная) - «Михаил Булгаков. Фотолетопись жизни и творчества».

И вообще,  все мы стоим на плечах гигантов, и должны тянуться изо всех сил, чтобы подняться как можно выше. Иначе тем, кто придет вслед за нами, доведется стоять на плечах пигмеев…

После смерти Михаила Афанасьевича дружба Анны Андреевны и Елены Сергеевны будет продолжаться до конца дней Ахматовой (Елена Сергеевна переживет ее только на четыре года).

1965 г. (Фото Ю.К.)

Этот  снимок Ахматовой я сделал на съезде писателей России, проходившем в Кремле. Еще совсем недавно это было совершенно невозможно - Ахматова в президиуме! Да еще на самом почетном месте, но... одна! Думаю, что она специально так села, чтобы подчеркнуть свою остраненность от "главных писателей", наделенных правом взирать на зал с высоты "олимпа". Но еще не успели приморозить "хрущевскую оттепель", и цензурная плотина нет-нет да прорывалась в отдельных местах. Через эти прорывы и удалось пробиться к читателям некоторым булгаковским произведениям. Жить Ахматовой оставалось менее года, и до последних дней Анна Андреевна была верна дружбе, связывавшей ее несколько десятилетий с семьей Булгакова. Она понимала, что Булгаков писатель великий, будучи в эвакуации в Ташкенте, она читала его произведения – рукописи их Елена Сергеевна, не расстававшаяся с архивом, привезла туда – и поддерживала в ней уверенность, что всё это обязательно будут опубликовано. Однажды, читая там вслух Фаине Раневской «Мастера и Маргариту», она вдруг прервалась и с чувством  произнесла: «Фаина, он гений, он гений!».

Писательница Наталия Ильина в своих воспоминаниях пишет: "Это уже февраль был (1966 года). Я приехала в больницу вместе с Еленой Сергеевной Булгаковой. Ахматова очень любила М.А.Булгакова… и сохранила нежную привязанность к его вдове...".

Уже в начале шестидесятых годов Анна Ахматова по приглашению Европейского сообщества писателей побывала в Италии, где ей вручили литературную премию «Этна-Таормина». Об этом событии рассказал в своей статье «Эвтерпа с берегов Невы или чествование Анны Ахматовой в Таормино» немецкий публицист  Ганс Вернер Рихтер. Вот фрагмент этой статьи.

«...Здесь сидела сама Россия – посреди сицилийско-доминиканского монастырского сада. Россия восседала в белом лакированном садовом кресле, на фоне мощ­ных колонн монастырской галереи. Великая княгиня поэзии (придворная дама на почтительном от нее рас­стоянии) давала аудиенцию поэтам в собственном дворце. Перед нею стояли поэты всех стран Европы — с Запада и с Востока — малые, мельчайшие и великие, молодые и старые, консерваторы, либералы, коммуни­сты, социалисты; они стояли, построившись в длинную очередь, которая тянулась вдоль галереи, и подходили, чтобы поцеловать руку Анны Ахматовой. Я присоеди­нился к ним. Она сидела, протягивала руку, каждый под­ходил, кланялся, встречал милостивый кивок и многие - я видел - отходили, ярко раскрасневшись; каждый совершал эту церемонию в манере своей страны: италь­янцы - обаятельно, испанцы - величественно, болга­ры - набожно, англичане - спокойно, и только рус­ские знали ту манеру, которую ожидала Ахматова. Они стояли перед своей царицей, они преклоняли колена и целовали землю. Нет, этого, разумеется, они не совер­шали, но выглядело это именно так, или могло быть так.  Целуя руку Анны Ахматовой, они словно целовали зем­лю России, традицию своей истории и величие своей литературы, олицетворение целого периода русской истории от Николая II через Керенского, Ленина, Сталина, Хру­щева до Брежнева и Косыгина, — все еще непреклонная, все еще величественная, часть самой России среди сицилийских мандариновых деревьев….        Но сперва я хочу описать вечер, который наступил по­сле этого дневного приема. Нам объявили, что Анна Ах­матова будет читать стихи. Мы собрались вечером в од­ном из залов просторного монастыря — двести чело­век, большинство в праздничных костюмах, как на пре­мьеру…

Мы ждали Анну Ахматову. Когда она вошла, наконец, в зал, все вскочили с мест, образо­вался проход, и она шла сквозь строй рукоплещущих, шла, не глядя по сторонам, высоко подняв голову, без улыбки, не выражая ни удовлетворения, ни радости, и заняла свое место в президиуме. После пышной италь­янской речи наступило великое мгновение.

Она читала по-русски голосом, который напоминал о далекой грозе, причем нельзя было понять, удаляется ли эта гроза, или только еще приближается. Ее темный, рокочущий голос не допускал высоких нот. Первое сти­хотворение было короткое, очень короткое. Едва она кончила, поднялась буря оваций, хотя, не считая не­скольких русских, никто не понимал ни слова Она прочла второе стихотворение, которое было длиннее на несколько строк, и закрыла книгу. Не прошло и деся­ти минут, как ее чтение - акт милости, оказанной всем, – окончилось… Взволнованно ру­коплескали все; аплодисменты не умолкали долго.

После этого присутствовавших поэтов попросили прочесть стихи, посвященные Анне Ахматовой. Один поэт за другим подходил к ее стулу и читал свое стихо­творение, обращаясь к ней и к публике, и каждый pаз она поднимала голову, смотрела налево, вверх или назад - туда, где стоял читавший, - и благодарила его любезным кивком каждый раз, будь то английские, исландские,  ирландские, болгарские или румынские сти­хи. Все происходившее напоминало - пусть простят мне это сравнение - новогодний прием при дворе мо­нархини. Царица поэзии принимала поклонение ди­пломатического корпуса мировой литературы, причем от выступавших здесь дипломатов не требовалось вручения верительных грамот. Потом кто-то сказал, что Анна Ахматова устала, и вот она уже уходит — высокая женщина, на голову выше всех поэтов среднего роста, женщина, подобная статуе, о которую разбивалась вол­на времен с 1889 года и до наших дней. Видя, как ве­личественно она шествует, я внезапно понял, почему в России время от времени правили не цари, а царицы.

…Я увидел Анну Ахматову еще раз. Это было в палац­цо Урсино в Катанье, во дворце, построенном Фридри­хом Вторым. Там вручали ей премию Таормино.

Она сидела на эстраде, окруженная президентами и полупрезидентами, итальянскими писателями и сици­лийскими сановниками. Современницу Максима Горь­кого и Антона Чехова освещали прожекторы телевизи­онных операторов. Но в этот раз пришлось ожидать не только нам, но и ей, так как опаздывал итальянский ми­нистр культуры. Она ожидала величественно и терпе­ливо. С самолетом, который не может стартовать из-за тумана, ничего не в силах поделать даже сама Анна Ах­матова, а значит, она не может позволить себе проявлять нетерпение. В этот раз она отвечала на речь министра культуры. Она коротко поблагодарила, и в речи ее не было ни единой лишней фразы, ни единого лишне­го слова. Царица благодарила своих подданных. И сно­ва я увидел множество склоненных спин».

А теперь откроем роман «Мастер и Маргарита» главу 23 «Великий бал у Сатаны» и прочитаем ее внимательно – поразительное сходство с Сицилийским приемом – Маргарита в роли королевы бала удивительно похожа на Анну Ахматову, принимающую поклонение коллег-поэтов. То же царственное величие, тот же шарм, та же доброта и внимание к каждому гостю….

Анна Ахматова и Михаил Булгаков. Они даже в алфавите стоят рядом –

А и БАиБ сидели на трубе… Не на трубе они сидели, а на губе – на всесоюзной гауптвахте – вроде и не тюрьма, но и не свобода. Булгакова не печатали с 1927 по 1940 год – до конца его жизни, и после смерти еще несколько десятилетий. Ахматову – с 1925 по 1940-й. Их читателей можно было сосчитать по пальцам, скорее даже не читателей, а слушателей – Булгаков своих рукописей из дома не выпускал, а Ахматова вообще свои сочинения не записывала, и лишь доверяла особо надежным друзьям запоминать и хранить в уме ее стихотворения и целые поэмы…

Сгинули их гонители, и имен-то их уже практически никто  не помнит, а если  иногда  и поминают – то лихом. А опальные в прошлом Мастера – Анна Ахматова и Михаил Булгаков издаются теперь огромными тиражами, переведены на десятки языков и давно уже зачислены в классики отечественной и мировой литературы.

«Бессмертие… пришло бессмертие …» - это ведь и о них сказано в романе Мастера. Бессмертие и земное и небесное – 21 октября 1982 года была открыта малая планета (астероид) № 3469 и присвоено ей имя – Булгаков. А другая планета, открытая в той же Крымской обсерватории,  носит имя Ахматовой. И как Воланд летел со своей свитой, так и они летят в просторах Вселенной, только в их свите две тысячи астероидов, и среди них -  Пастернак, Цветаева, Платонов, Бабель, Ильфпетров, Раневская, Свиридов, Утесов и много наших других когда-то утесняемых, а из «дальнего зарубежья» тоже славные планетки – Рабле, Вольтер, Гойя,  Пиаф, Чаплин, Сирано и даже Иоганн Штраус, который дирижировал оркестром на балу у Сатаны в московской безразмерной квартире… Может быть, и Модильяни летит рядом с ними в этой свите?

Впрочем, об этом, пожалуй, следует спросить Августу…

2003-2006.

Series Navigation<< 13. Первое. Полное. Русское.16. О роли козы в литературе >>