19. Две роковые ошибки

« …К беде неопытность ведет».
Александр Пушкин.

В этот маленький с колокольчиком над дверью букинистический магазин,  что прячется за круглым  зданием станции метро «Парк культуры», я заходил всякий раз, как бывал в бухгалтерии Союза журналистов, где нам выдавали зарплату и командировочные… И, следовательно, был при деньгах…

Это было в начале восьмидесятых – когда я только подступал к Булгакову и почти ничего о нем не знал. Но меня не оставляла мысль о Ершалаимских главах в «Мастере и Маргарите», и хотя я уже достаточно хорошо ориентировался в евангелиях, никак не мог согласиться с некоторыми исследователями в том, что здесь имеет место попытка создать еще одно. Чтобы во всем этом разобраться, я по совету одного мудрого человека погрузился в историю раннего христианства. Поэтому в магазинчик с колокольчиком ходил целенаправленно. Первой удачей для меня были  две книжки о Кумранских находках – Рукописях Мертвого моря. Не знаю почему, но я тут же связал эти находки с личностью Христа, не Иешуа Га-Ноцри, а именно Христа…  Впоследствии это выстроилось в стройную систему, но к теме данного разговора она отношения практически не имеет…

В следующий раз попалась книжица с названием «Загадка Иисуса». Особых загадок, а тем более отгадок я в ней не нашел, но искать в этом направлении продолжал с редким для меня упорством. И вдруг – в очередное посещение «колокольчика» - мне бросилась в глаза небольшая книжка с оглушительным названием – «Иисус против Христа», да и автор с мировым именем – Анри Барбюс.

Анри Барбюс. Фото Абрама Штеренберга

Конечно, я ее тут же купил, благо и стоила она недорого – просто какая-то была символическая цена. Произошло это в канун моей командировки в Киев, и я ее, разумеется, взял в дорогу. Начал читать еще в поезде и  сразу к ней прикипел, но более всего меня поразило то, что  все пометы на ее страницах, нанесенные неизвестным моим предшественником, были сделаны именно в тех местах, которые были нужны и мне…

Так продолжалось до 156-й страницы –  далее пометы кончились. Но нужные мне места возникали, и я начал их метить…  Однако с 245-й страницы пометы возобновились, и они меня снова устраивали… Потом страниц десять их не было, а с 258-й – появились вновь. Получалась некая чересполосица.  Проштудировав книгу и сделав необходимые выписки – убрал ее  «до востребования».

Прошло несколько лет, и вернуться к ней, хотя и не сразу, меня заставила страница из черновика пьесы «Белая гвардия», не вошедшая в роман, которую мне прислала коллега. Там Алексею Турбину в бреду является КОШМАР:

Неизданный отрывок из пьесы "Белая гвардия".

«АКТ 2-й, картина 1-ая.

Сцену затягивает туман. Халат на стене внезап­но раскрывается, из него выходит КОШМАР. Лицо сморщено, лыс, в визитке семидесятых годов, в клетчатых рейтузах, в сапогах с желтыми отворотами…
Кошмар. Голым профилем на ежа не сядешь…
Святая Русь страна деревянная, нищая и опасная, а русскому человеку - честь - одно только лишнее бремя...
Я к вам, Алексей Васильевич, с поклоном от Федора Михайловича Достоевского. Я бы его, ха, ха...повесил бы...Игривы Брейтмана остроты, а где же сенегальцев роты. Скажу вам по секрету, Алексей Васильевич уважаемый, не будет никаких синегальцев, они, кстати, и сингалезы. Впрочем, правильнее говорить не сингалезы, а гансилезы, А союзники - сволочь…
Алексей. Уйди, мне тяжело...Ты кошмар. Самое страшное - твои сапоги с отворотом. Брр... Гадость. Таких отворотов никогда не бывает наяву.
Кошмар... Очень даже бывает, если, например, кожи нет в Житомире?
Алексей… Я ничего не понимаю - в каком Житомире…».

Ну прочитал я эту страницу несколько раз, «принял к сведению» и почти о ней забыл.. Еще  через какое-то время  зачем-то снова обратился  к  книге Барбюса, и, листая ее, вдруг получил «мозговой удар» - на одной из страниц, в сноске, передо мной выскочили слова, помеченные галкой.  Именно их  произносил тот Кошмар…   Здесь же помечено  словосочетание – «Сингалезская феерия»… Это тут же связалось со страницей, не вошедшей в пьесу.  И связалось оно само собой с  Булгаковым.

Не вязались только даты – роман «Белая гвардия» был написан в 1924 году, пьеса – в 1925-ом, а  книга Анри Барбюса вышла в 1928-м…  По своему опыту знаю – если  встречается какое-то слово или фраза, мной когда-то употребленные, я на них непременно обращаю внимание. Мог же  Булгаков подчеркнуть когда-то использованное им выражение – оно ведь не из распространенных…   А потом я обнаружил и другие пометы, относящиеся уже к иным произведениям – «Собачьему сердцу» - тоже написанному ранее, и к «Мастеру и Маргарите», над которым он еще только работал. Но к эту вернемся позже.

Теперь мне надо было проверить свои подозрения. Я показал книгу очень известному булгаковеду-текстологу, но он отверг мою версию, как говорится, с порога. И я решил пойти другим путём.

Прежде всего, требовалось найти образцы почерка Михаила Булгакова и какие-нибудь его пометы в других книгах.  Последних обнаружить не удалось, а вот образцы почерка я получил от Наталии Абрамовны Ушаковой. Только их было очень мало – какие-то дарственные надписи на фотографиях и пару страниц авторского текста, отпечатанных почему-то на выворотке – т.е. негативно. Со всем этим хозяйством я отправился к моему другу и коллеге Олегу Куприну, с которым мы не один год проработали вместе в редакции «Огонька», и до сих пор общаемся на творческой основе. Но в данном случае мне был нужен не он.

Его жена Лена, юрист по образованию, специалист в нужной мне области криминалистики –  графолог-почерковед прежде работала экспертом по этой части, и я рассчитывал на ее помощь... Она проявила большой интерес к моей затее, усадила нас с Олегом пить кофий, а сама, вооружившись своим оптическим и прочим инструментарием, закрылась в другой комнате, запретив нам ее беспокоить. Когда мы уже были не в силах более поглощать кофе, она появилась в дверях и решительно заявила:

- Это Булгаков, - и, помедлив, добавила: - На девяносто пять процентов…

- А почему не на все сто? - удивился я.

- Маловато материала – отдельные пометы, где есть какие-то буквы, и весьма неясные образцы почерка на дают стопроцентного подтверждения твоей гипотезы. Хотя ни в одном случае эти буквы не расходятся с почерком Булгакова. Но порядок есть порядок – правило такое…

Но я сдаваться не хотел. В таких случаях лучше всего запастись терпением и упорством. И опять прошло несколько лет, пока мне не попалась другая книга с уже безусловными пометами Михаила Булгакова – это был «Фауст» в переводе Соколовского. Но об этом подробно рассказано в эссе «22 «Фауста». Теперь уже у меня было материала более чем достаточно, к этому времени кроме его помет я располагал уже большим количеством автографов – многими страницами из его черновиков и рукописей. И когда сличил их с пометами в книге «Иисус против Христа», то и без помощи эксперта смог добавить недостающие пять процентов для стопроцентного утверждения, что пометы в этой книге принадлежат именно руке Михаила Афанасьевича Булгакова…

И только тут до меня дошло, что я совершил роковую ошибку – влез со своими пометами в книгу, к которой и прикасаться-то можно в белых перчатках! Стал перебирать в памяти, как такое могло случиться, постарался вспомнить, с чего это началось, вернулся мыслью в магазин с колокольчиком, и тут меня окатила вторая волна паники – я понял, что совершил еще одну ошибку, и тоже роковую:

Когда я покупал книгу Барбюса, то обратил внимание еще на две книги, выставленные в витрине – это был Дж. Фаррар – «Жизнь Иисуса Христа» - два толстых красных  тома – один в полном порядке, совершенно свежий на  вид, а второй – растрепанный, причем весьма значительно, так выглядят книги, с которыми долго и упорно работали. Теперь у меня уже не было сомнения, что и эти книги из того же самого источника, что и купленный мной Барбюс… Несомненно они принадлежали тоже Булгакову – он же использовал Фаррара, работая над романом «Мастер и Маргарита», делал из него многочисленные выписки. Да знай я тогда о Булгакове побольше, я бы непременно купил  и эти книги, хотя они по тем временам стоили недешево – 150 рублей – половину моей зарплаты. Но ведь деньги то в тот момент у меня с собой были – я же шел из бухгалтерии!

Теперь они, скорее всего, безвозвратно потеряны, разве только человек, который их купил, прочтет эти строки и отзовется. Бывают же на свете чудеса…

Может быть то, что я извлек из безвестности этот экземпляр книги Барбюса и ввожу ее в научный булгаковедческий оборот и послужит мне некоторым хотя бы и не оправданием, но смягчением вины перед Тем, в чьей это компетенции.

Но, чтобы как-то загладить моё невольное прегрешение, я попробую рассмотреть те пометы, что сделаны рукой Булгакова.  Для этого их стоит разделить на две части: одна – обращенная в прошлое, другая – в будущее.

Интересно, что с «Белой гвардией» связана только одна помета, о которой мы уже сказали – с сингалезами. А вот с «Собачьим сердцем» таковых несколько и тут трудно понять, случайно ли такое совпадение. Предположить, что Анри Барбюс читал это произведение, можно только от избытка фантазии – повесть на французский не переводилась, и вообще не публиковалась, потому что была изъята у писателя  при обыске агентами НКВД. Но тут могло быть и невероятное стечение обстоятельств – пока она была у чекистов, Барбюса могли с ней ознакомить, ну, скажем какой-то переводчик ему ее прочитал в «синхронном переводе», пусть и приблизительно, и тот – Барбюс – рассмотрел в своей книге проблему Кауцкого-Энгельса… Уж очень тут всё смыкается. Я не располагаю сведениями, знал ли Барбюс русский язык, хотя бы приблизительно. Вероятно, нет. Ведь уже позже, в тот период, когда он писал книгу о Сталине, к нему переводчик был приставлен, и когда он таковую книгу завершил, то вскоре таинственным образом отправился в мир иной…

По датам получается – «Собачье сердце» написано в 1925 году, а «Иисус против Христа» вышла в свет на русском языке в 1928-м, закончена же она была в декабре 1926-го. Рассуждая таким образом, я вдруг споткнулся, и тут меня осенило…

Барбюс же тут совершенно непричем, он к этому не имеет никакого отношения – ведь все пометы, касающиеся «Собачьего сердца», и  сами помеченные места находятся не  в книге Барбюса, а в Предисловии к ней! Следовательно, всё это написано М.Рейснером, профессором, членом коммунистической Академии. А вот тут можно и пофантазировать. Между 1926 и 28-м годами солидный промежуток времени, повторимся – «Собачье сердце» нигде не издавалось, и рукопись (или машинопись?) находилась в руках НКВД. А может быть, она неслучайно была изъята именно в 1926-м? Пусть и не в декабре, когда Барбюс закончил свою книгу, а в мае – когда состоялся обыск у Михаила Булгакова? Может быть, опять-таки, о Барбюсе им было еще неведомо, а по «Собачьему сердцу» надо было реагировать. Вот и поручили этому коммунистическому профессору написать некий опус по этому поводу, показав ему Булгаковскую рукопись. И тут уж очень кстати подвернулся Барбюс (который, опять-таки, кстати, давно был в поле зрения советского партийного начальства). И пришпилили к его книге это Предисловие…

Конечно, это всего лишь догадки, но как знать, как знать…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Читаем у Булгакова:

Кадр из фильма «Собачье сердце»

«В театр я не пойду, - неприязненно отозвался Шариков и перекрестил рот.
— Икание за столом отбивает у других аппетит,— машинально сообщил Борменталь.— Вы меня извини­те... Почему, собственно, вам не нравится театр?
Шариков посмотрел в пустую рюмку, как в бинокль, подумал и оттопырил губы.
—  Да дуракаваляние... Разговаривают, разговарива­ют... Контрреволюция одна.
Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что во рту у него засверкал зо­лотой частокол. Борменталь только повертел головою.
—  Вы бы почитали что-нибудь,— предложил он,— а то, знаете ли...
—  Уж   и   так   читаю,   читаю...— ответил   Шариков и вдруг хищно и быстро налил себе полстакана водки.
—  Зина!— тревожно   закричал   Филипп   Филиппо­вич.— Убирай, детка, водку. Больше не нужна. Что же вы читаете?..
- Эту… как ее…переписку Энгельса с этим… как его, дьявола…с Каутским.
Филипп Филиппович локти положил на стол, вгля­делся в Шарикова и спросил:
—  Позвольте узнать, что вы можете сказать по по­воду прочитанного?
Шариков пожал плечами.
—  Да не согласен я.
—  С кем? С Энгельсом или с Каутским?
—  С обоими,— ответил Шариков—  Это замечательно, клянусь богом…  А что бы вы со своей стороны могли предложить?
—  Да что тут предлагать... А то пишут, пишут... кон­гресс, немцы какие-то... Голова пухнет. Взять всё да и поделить...
—  Так я и думал,— воскликнул Филипп Филиппо­вич, шлепнув ладонью по скатерти,— именно так и по­лагал.
- Вы и способ знаете?— спросил заинтересованный Борменталь.—  Да какой тут  способ, - становясь словоохотливее после водки, объяснил  Шариков,— дело   не   хитрое…».

Теперь обратимся к Предисловию:

«Сама по себе попытка отыскать оригинал или многочисленные образцы, с которых впоследствии была сделана весьма противоречивая и явно ско­лоченная из разных кусков фигура Иисуса, пред­ставляется вполне естественной. Так в свое время поступил уже Каутский в своем «Происхождении христианства», когда он попробовал установить в качестве важнейшего прототипа евангельского Иисуса фигуру одного из вождей зилотов… Если бы Барбюс шел путем Каутского, это имело бы известное объяснение. Однако, случилось совершенно другое: Барбюс резко противополагает движение зилотов и сиккариев фигуре Иисуса и этим отрывает у него по­следнюю реальную основу….

Если бы Барбюс ограничился построением обра­за  Иисуса лишь  в  смысле идеологического   сим­вола,  объединяющего в  себе  важнейшие  течения   революционного  мессианства,  то он  мог бы дей­ствительно   выделить  это  течение из всего аппа­рата евангелий; для этого у него был бы в руках очень серьезный материал  в виде не только апо­калипсиса, приписанного Иоанну, но и целого ряда других подобных же  апокалипсисов, чисто зилотского происхождения. Именно Энгельс в свое время и весьма  правильно   указал  на значение и смысл апокалипсиса в этом отношении…

… Казалось бы, Барбюс имел возможность противопоставить этой классовой идеологии другую, которую так выпукло отметил в свое время Энгельс, а за ним Каутский. Мессианский идеал, образ царства божия на земле, вооруженное восстание и социальная революция — вот черты, которые далеко не ограничиваются пределами юдаизма…».

Вернемся опять к Булгакову, но уже не в плане философском:

«Шариков немедленно заложил в карман пиджака и не­медленно после этого назвал доктора Борменталя:
—  Борменталь!
—   Нет, уж вы меня по имени и отчеству, пожалуй­ста, называйте,— отозвался Борменталь, меняясь в ли­це…
—  Ну и меня называйте по имени и отчеству,— со­вершенно основательно ответил Шариков.
—  Нет!— загремел в дверях Филипп Филиппович.— По такому имени и отчеству в моей квартире я вас не разрешу называть. Если вам угодно, чтобы вас пере­стали именовать фамильярно «Шариков», и я, и доктор Борменталь будем называть вас «господин Шариков».
Я не господин, господа все в Париже!— отлаял Шариков».

А уж это, вероятно, чистейшей воды совпадение –  Париж… Барбюс…

Теперь расстанемся с Предисловием и перейдем к самому Анри Барбюсу:

Впрочем, вот еще одна, последняя фраза из Предисловия:

«И тут Барбюс незаметно переходит с путей исследования в область художественной фантазии. Мистически говорит он: «Кто-то прошел»Кто-то из народа»…

Далее – сам Барбюс:

«Несомненно, что Иисус, сын Марии и Иосифа по плоти, не основал церкви.

Что произошло в этот момент? Прошел бедный человек, в котором впоследствии встретилась на­добность. Сначала воспользовались его мыслью, а затем воспользовались и замученным его телом. Галилейский пророк был действительно поглощен догматом Павла, не только в словах, но и в смерти»...

Далее пойдет перекличка Барбюса с «Мастером и Маргаритой».

Читаем в Эпилоге у Булгакова:

«Наиболее развитые и культурные люди в этих рас­сказах о нечистой силе, навестившей столицу, разуме­ется, никакого участия не принимали и даже смеялись над ними и пытались рассказчиков образумить. Но факт все-таки, как говорится, остается фактом, и от­махнуться от него без объяснений никак нельзя: кто-то побывал в столице. Уж одни угольки, оставшиеся от Грибоедова, да и многое другое слишком красноречиво это подтверждали».

Оговоримся - не следует ссылаться только на одни пометы – перекличка заметна и с теми местами, где никаких помет нет – Булгаков же читал всю книгу внимательно. И делал по ходу не только пометы, но и выписки…

Барбюс:

«Евангелисты расходятся в установлении времени рождения Иисуса. По мнению Луки, он родился во время переписи Квиринея, т. е. в 760 г. по римскому летоисчислению; по мнению Матфея, он ро­дился в «дни Ирода»; Ирод же умер в 750 г.— десятью годами раньше. Укажем, по этому поводу, на невероятную интригу, тщательно выдуманную Новым Заветом, чтобы заставить Иисуса родиться в Вифлееме. По мнению Матфея, после рождения его посетили три царя. По мнению Луки - три па­стуха. Иоанн думает, что Иисус умер 14 нисана; по мнению Марка, он умер в пятницу, то есть на другой день после нисана».

Последнее слово Булгаков не только подчеркнул, но и поставил после него вопросительный знак.

«МиМ»:
Глава 2
ПОНТИЙ ПИЛАТ

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей ка­валерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…

Весенний месяц нисан в Иудее (Фото Ю.К.)

Барбюс:

 

«Односторонняя документация христианской цер­кви не выяснила в позднейшие эпохи ни одного из этих сомнений. Она не выяснила места рождения Иисуса: Иисус не родился в Вифлееме. Он не родился в Назарете: нельзя найти серьезный истори­ческий след этого города, в ту эпоху. Некоторые обстоятельства, изложенные в евангелиях, заставили Даниэля Массе указать на город Гамалу, как на место рождения «распятого Понтием Пилатом». Этот смелый мыслитель, чье имя я уже приводил и за которым я не следую во всех его более ве­роятных, чем доказанных гипотезах и которому вредит принятый им саркастический тон, написал, тем не менее, против предполагаемого рождения в Назарете замечательную критическую страницу. Имя Назорея, данное Иисусу, не значит: из Наза­рета, но указывает, как мы уже видели, на опре­деленную секту. Это имя происходит от слова Назир и обозначает — святой бога. Говоря, или позволяя говорить: «из Назарета», церковь очевидно старалась отделить легенду об Иисусе от легенды о назареях, достаточно скомпрометированных мя­тежниках».

И далее:

«Один из теоретиков антисемитизма и антиориентализма — немец Чемберлен — по поводу Homo аrabiens (арабы принадлежат к семитиче­ской расе) вновь возвращается к разладу между сердцем и разумом;  для этого доктринера христианство предста­вляет собою разум против чувства (доказательство того, как легко распоряжаться по своему усмотрению словами в этом бою определений). Одна школа доказывает нам, что арабская наука — не арабская, а греческая, другая — что Иисус был арийцем, а не евреем (что действительно больше подходило бы к личности католического Христа!)…

Итак, евангельский Иисус — смешанный портрет: литературный тип, вместивший в одном себе три главных образца: мессии древнего священного пи­сания, греко-сирийского Христа новой религии и реальную личность, богатую оригинальным уче­нием, пророчествовавшую и распятую в указанную эпоху. Три силуэта неравного измерения: в оза­ренном тумане еврейской архитектуры — библей­ский призрак; в голубом небе — частица бога, яркое облако в человеческом образе; в земном плане — человек, такой же, как и все, за исклю­чением области мысли».

«МиМ»
Допрос Иешуа Пилатом:
«Прозвучвал тусклый, больной голос:
- Имя?
—  Мое?— торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково,  не вызывать более гнева.
Прокуратор сказал негромко:
—  Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.
—  Иешуа,— поспешно ответил арестант.
—  Прозвище есть?
—  Га-Ноцри. ( см. – Назир! – Ю.К.).
—  Откуда ты родом?
—  Из   города   Гамалы,— ответил   арестант,   головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.

Рисунок Андрея Никифорова
Рисунок Андрея Никифорова

—  Кто ты по крови?

Я точно не знаю,— живо ответил арестованный,— я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…».

Вот так, собирая по крупицам золотые зерна истории христианства, хранящиеся не только в этой книге, но и в фолиантах Фаррара, Ренана и других,  в Энциклопедиях и Священных книгах,  в анналах древних веков, выстраивал Михаил Булгаков свою удивительную мозаику исторического видения, где-то смыкающуюся, а где-то и расходящуюся  с общепринятыми знаниями, канонами и апокрифами. Настолько выпуклую и зримую, словно  сам там побывал и  теперь свидетельствует нам о «Свете», имя которому он сам и дал – Иешуа Га-Ноцри.

Огромный почти неподъемный труд – по Маяковскому:
«Изводишь единого слова ради тысячу тонн словесной руды…».

Они были почти ровесники – Маяковский на два года моложе, были близко знакомы, сражались на бильярде, противостояли друг другу во взглядах на литературу и искусство. Можно предположить, что Маяковский в каком-то смысле завидовал ему – ведь Булгаков писал только о том, что хотел, а Маяковский еще и о том, что «было нужно»…  Он даже не видел за Булгаковым будущего, о чем свидетельствует его выпад в пьесе «Клоп»:

«Сплошной словарь умерших слов…Буза… Бюрократизм, богоискательство, бублики, богема, Булгаков…»…

Плохим пророком оказался поэт – имя Булгакова звучит поныне на  разных языках народов мира, его произведения насчитывают уже миллионы экземпляров, а роман «Мастер и Маргарита» включен в программы  школ многих стран.

Булгаков пережил Маяковского на десять лет, и никогда не высказал ни малейшего упрека в его адрес. И на его похоронах  был, как никогда, печален – нет никакой другой фотографии, на которой он был бы таким мрачным…

Оба они остались в истории отечественной литературы двумя высочайшими вершинами – один в поэзии, другой в прозе  …

Февраль 2007 г.

Series Navigation<< 17. На Патриарших18. Перекресток >>